ГоловнаСтаттіТекстиПерекладНовини
ТемаАкціїМистецтвоЛінкиГазетаРедакція
Український літературний процес: фактор смаку - ПРОSTORY - український літературний журнал Український літературний процес: фактор смаку Клаудіа Дате: Історія затамувала подих, а життя Сходу й життя Заходу плинуло далі - ПРОSTORY - український літературний журнал Клаудіа Дате: Історія затамувала подих, а життя Сходу й життя Заходу плинуло далі МЕЖІ НИЩЕННЯ Дискусія 9 квітня - ПРОSTORY - український літературний журнал МЕЖІ НИЩЕННЯ Дискусія 9 квітня
Друкувати

Все люди – монстры, стоит им только проветрить свою броню

Жан Луис де Рамбур

Интервью для Le Monde, 7 января 1983
Перевод с французского Е. Белорусец

Есть определённого рода люди, которые утверждают, что я живу в башне из слоновой кости. Сегодня само это словосочетание звучит как глупость. Простой транзистор позволяет вам находиться среди вечных снегов и одновременно быть в обществе. Анонимность в деревне теперь не найдёшь, она сконцентрирована в больших городах. Поля – теперь это районы города, подсолнухи уступили место улицам. И, кроме того - города превратились сегодня, а раньше так было с деревней, в места, где никогда ничего не происходит, где жизнь, если, конечно, она вообще существует, стала совсем невидимой. Разве что, вы займётесь исследование общественного мнения. Когда после многих лет постоянных переездов я решился осесть в деревне, то сделал это из-за советов моего врача. Его слова звучали, как угроза: «Вы пропадете, если не измените свою жизнь». Хоть слово «пропасть» и привело меня в восторг, я выбрал спокойствие. Но долго оно не продлилось, и я понял свою ошибку. В селе все друг друга знают, и каждый день, волей-неволей, лицом к лицу встречаешься с судьбой под видом рождения и смерти. Тут много промышленности, и на каждом шагу приходится сталкиваться с жертвами, с людьми, которых изувечили машины. Конечно, увлекательнейшая среда для писателя.

Кстати, почему вам так не нравятся интервью?

Попробуйте себе представить, что вы за руки и за ноги привязаны к дереву, и в вас стреляют из пулемёта. Думаете, вы бы чувствовали себя при этом расслабленно?
Я основываюсь на том, что разговор между людьми, которые не знают друг друга, в принципе не возможен. То, что люди, которые постоянно видят друг друга, могут обмениваться взглядами, - это я с готовностью допускаю. Какая-нибудь супружеская пара, например, по поводу кухонного рецепта. Любая другая форма разговора несёт в себе что-то аномальное, натянутое. И эта натянутость тем сильнее, когда собеседники видят друг друга впервые. Подобное слегка напоминает мне оркестр, начинающий репетировать. Ведь оркестру для того, чтобы найти верное звучание, необходимы месяцы. И когда, наконец, приходит понимание, разговор опять-таки становится ненужным. Не потому, что больше сказать нечего – всегда можно найти, что сказать. Но слова в какой-то момент становятся излишними. Они нужны для того, чтобы сделать возможным сочувствие и понимание. То есть, предназначены для тех, кто всё ещё от этого состояния взаимопонимания далёк.

В некотором смысле приходится признать вашу правоту. Ваше рассуждение пугающе логично.

В некотором смысле прав каждый. Вот что драматично. Мне вообще не нравится оборот «в некотором смысле», он придаёт говорящему ложную уверенность. С этим небольшим словосочетанием вы проваливаетесь в щель на льду и собираетесь выбраться оттуда, будто воспользовавшись запасным выходом из кинотеатра, только – в том и суть щелей на льду, что оттуда уже не выкарабкаться.

Перейдём к вашим книгам. Почему, начиная с 1975, года вы отошли от романа ради автобиографии?

Я ещё не написал ни одного романа. Лишь более или менее длинные прозаические тексты. И я бы поостерёгся называть их романами, потому что не знаю, что это слово обозначает. Также я никогда не хотел написать автобиографическое произведение и испытываю настоящее отвращение ко всему, что является автобиографичным. На самом деле, в определённый момент жизни меня очень заинтересовало моё детство. Я сказал себе: «Мне осталось жить не так уж долго. Почему бы не попробовать записать свою жизнь, начиная с девятнадцати лет. Не такой, какой она была на самом деле – объективности не существует, - а такой, какой я её вижу сегодня».
Я сел за работу, собираясь написать тоненькую книжку. Потом появилась вторая. Затем ещё одна… до того момента, пока мне не стало скучно. Детство, в конце концов, всегда остаётся лишь детством. После пятой книжки я решил подвести черту. Каждая моя книга заставляла меня разрываться между страстью и ненавистью по отношению к избранному мной сюжету.

Каждый раз, когда второе чувство побеждает, я оставляю все умственные занятия, и стараюсь посвятить себя исключительно материальным делам, например, порубить дрова, или почистить стену, чтобы вновь обрести ясность и весёлость. Я мечтаю о стене, которая бы никогда не заканчивалась, а вместе с ней, и обретённая радость. Но после более или менее долгого времени я вновь начинаю ненавидеть себя за неплодотворность, и из-за отчаяния ещё больше ухожу в собственные мысли.

Иногда я говорю себе, что моя нестабильность унаследована от моих предков, среди которых было множество разных людей: крестьяне, философы, рабочие, писатели, гении и слабоумные, заурядные бюргеры и даже преступники. Все эти люди существуют во мне и не перестают друг с другом бороться. Иногда мне хочется, чтобы меня взял под защиту пастух, иногда- вор или убийца. Но из-за необходимости делать выбор, а каждый выбор предполагает исключение, этот хоровод почти доводит меня до безумия. Лишь собственному малодушию я обязан тем, что во время утреннего бритья ещё не покончил с собой.

Трусость, тщеславие и любопытство, - вот три важнейших импульса, которым жизнь обязана своим продолжением, хотя все мыслимые доводы и говорят против этого продолжения. По крайней мере, сегодня мне так кажется. Вполне может быть, что завтра я буду думать иначе.

В ваших книгах вы повторяете, что любое человеческое занятие лишено смысла, потому что всё равно, в конце концов, приговорено к гибели. И всё равно вы продолжаете писать.

Писать дальше меня заставляет наслаждение игрой. Вам приносит удовольствие то, что вы каждый раз ставите только на одну карту, и при этом знаете, что можете всё выиграть или всё проиграть. Риск провала кажется мне важным стимулирующим средством. К этому можно добавить и другую радость, поиск целесообразного метода, помогающего управиться со словами и предложениями. Сюжет, в прямом смысле этого слова, я считаю второстепенным, можно вполне создавать из того, что нас окружает. Каждый, таково моё убеждение, несёт в себе тяжесть всего человечества. Различаются только способы, к которым человек прибегает, чтобы эту тяжесть осилить.

И возвращаясь к тому, как я пишу мои книги: я бы сказал, что тут важен вопрос ритма.
Это тесно связанно с музыкой. Да, то, что я пишу, можно понять, только если уяснить себе: в первую очередь важен именно музыкальный компонент, сам сюжет - на втором месте. Если первое найдено, я могу приступить к описанию вещей и событий. Проблема лежит в том, как это сделать. К сожалению, немецкие критики туги на ухо в вопросах музыки, а она так важна для писателя. Музыкальный элемент приносит мне столь большое удовлетворение, потому что к наслаждению музыкой добавляется наслаждение мыслью, которую хочется выразить.

Писатель, который не может писать, я думаю в первую очередь о герое романа «Калькверк», - один из ваших постоянно возвращающихся персонажей. Речь идёт о вашей личной проблеме?

Когда я наконец нахожу рабочий темп, ничто меня уже не может отвлечь. Пока я в Брюсселе работал над рукописью романа «Смятение» [1], в большом торговом доме «Инновация» вспыхнул пожар, совсем близко от моего широко открытого окна. Я видел, как небо сначала померкло, а потом превратилось в огненный шар. Углублённый в создание текста, я удивился тому, что не слышу сирен. Когда же они наконец зазвучали, огонь уже успел всё поглотить.

Но этой стадии предшествует время, когда малейшее происшествие, даже визит почтальона, может поставить под вопрос всю работу. В этот момент лучшей побеждающей страх системой поведения является только полное отсутствие какой-либо системы. Можно взять билет на самолёт и обосноваться где-нибудь в другом месте. Где-нибудь, где ландшафт не будет слишком красивым. Когда я ещё не начал писать, красота какого-либо места вполне может подействовать на меня обогащающе, до тех пор, пока она не приводит меня в ярость. Но для самой работы я предпочитаю любую, где-нибудь поблизости расположенную уродливую местность. Красота таких городов как Рим, Флоренция, Таормина или Зальцбург для меня смертельна.

В своей книге «Причина» вы называете Зальцбург «смертельной болезнью, которая достаётся его жителям при рождении». Вам не кажется это высказывание некоторым преувеличением?

Чем красивее внешний вид города, тем ошеломительнее его настоящее лицо, которое он прячет за фасадом. Зайдите в какой-нибудь ресторан в Зальцбурге. На первый взгляд вам покажется: сплошь милейшие люди. Но если вы прислушаетесь к тому, что говорит ваш сосед за столом, вы откроете, что мечтают они только об истреблениях и газовых камерах. Я расскажу вам один прекрасный анекдот. Вскоре после выхода «Причины» немецкий критик Жан Амери отвёл меня в сторону и сказал: «Тебе не стоит так говорить о Зальцбурге. Ты забываешь, что это один самых красивых городов мира». Через несколько недель, я тогда как раз прочитал его критическую статью о моей книге в журнале «Меркюр» и был всё ещё в бешенстве, потому что он совершенно ничего не понял, я услышал по телевизору сообщение: этим утром Амери покончил собой, причём именно в Зальцбурге. Это вовсе не совпадение. Только вчера трое бросились в Зальцах. Говорят, тому виной фён. Но я знаю, что в этом городе что-то физически давит на людей, и, в конце концов, разрушает их.

Кажется, у вас есть необыкновенный дар, всюду находить монстров.

Все люди – монстры, стоит им только проветрить свою броню. Впрочем, я достаточно хорошо себя знаю, чтобы замечать, когда я проецирую мои чувства на других. В определённом смысле меня восхищает монструозное, но можете мне поверить, я его не изобретаю. Если действительность кажется вам менее шокирующей, чем мои сочинения, то причиной тому лишь то, что факты появляются обычно в рассеянной форме. В книжке нужно старательно избегать холостого хода. Тайна заключается в том, чтобы неумолимо подбирать концентрировать действительность, даже если речь идёт о первой неудачной рукописи. Возможно, это и есть то, что принято называть фантазией.

В Германии часто отрицают существование специфически австрийской литературы. Как вы к этому относитесь?

Тут вообще нет вопроса. Возьмите выговор, мелодию языка. Уже в этом заключено значительное различие. Моя манера письма для немецкого писателя немыслима, и я вообще испытываю антипатию к немцам.

Не забывайте также о гнёте истории. Нас формирует прошлое Габсбургской монархии. У меня его, наверное, легче увидеть, чем у других. Это манифестируется в своего рода любви-ненависти к Австрии. А она, в конечном счёте, является ключом ко всему, что я пишу.

Что не мешает мне, оградиться от тех, кто утверждает, что дела у мира идут всё хуже, и он становится всё более абсурдным и невыносимым. Даже если, на ваш взгляд, вокруг не обнаруживается ничего кроме мерзости и вони, каждая минута всё же представляет собой умножение опыта. У нас на руках есть решающий козырь против тех, кто умер вчера – знать, что произошло за этот отрезок времени.

У вас есть определённый талант, превращать любой ответ в отрицание.

Определённого ответа до сегодняшнего дня ещё никогда не было. И к счастью, потому что если бы больше не было вопросов, пришлось бы перенести математическую точку прекращения за пределы универсума.

Только одна вещь очевидна: смерть. Гриль, на котором мы все кончаем в роли жаркого. Но никто не знает, в чём она заключается.

[1] Роман «Verstörung» был написан Т. Бернхардом в 1967г.

Другие материалы по теме.

 
Коментарі (1)
1 Понеділок, 03 Листопада 2008
Отстой.

Додайте Ваш коментар

Ваше ім'я (псевдонім):
Коментар:

eurozine
 


Головна  Статті  Тексти  Переклад  Новини  Тема  Акції  Мистецтво  Лінки  Газета  Редакція  


Дизайн Олександр Канарський ©2007.
При використаннi матерiалiв сайту бажаним є посилання на prostory.net.ua