ГоловнаСтаттіТекстиПерекладНовини
ТемаАкціїМистецтвоЛінкиГазетаРедакція
Не Я, а «Я» - ПРОSTORY - український літературний журнал Не Я, а «Я» Клаудіа Дате: Історія затамувала подих, а життя Сходу й життя Заходу плинуло далі - ПРОSTORY - український літературний журнал Клаудіа Дате: Історія затамувала подих, а життя Сходу й життя Заходу плинуло далі Діалог коней - ПРОSTORY - український літературний журнал Діалог коней
Друкувати

Илья Каминский: Циклы cтихов «MUSICA HUMANA (Элегия для Осипа Мандельштама)» и «Наталья»

Илья Каминский родился в Одессе в 1977 г. Живет в США с 1993 г. Автор книг стихов «Musica Humana» (Chapiteau Press, 2002), «Dancing in Odessa» (Tupelo Press, 2004). За свою вторую книгу стихов он получил премии  Whiting Writers' Award, the American Academy of Arts and Letters Metcalf Award, the Ruth Lilly Fellowship, the Dorset Prize. В 2005 г. ForeWord Magazine назвал сборник «Танцуя в Одессе» книгой года в поэзии. Его стихи регулярно публикуются в периодических изданиях США.

Окончил Джорджтаунский университет, где получил степень «бакалавр искусств», а в Калифорнийском университете получил диплом юриста. Каминский выступал как приглашенный поэт и преподаватель в различных литературных центрах, колледжах и университетах США. В настоящее время преподает литературное творчество в университете Сан-Диего.


MUSICA
HUMANA

Элегия для Осипа Мандельштама 

[Современный Орфей: его отправили в ад, откуда он уже не вернулся назад. В это время вдова разыскивала его по всей одной шестой части суши, с кастрюлей в руках, внутри которой лежали сложенные листы его песен. Она учила их наизусть по ночам на случай, если их найдут Фурии во время обыска] 

Пока на странице еще остается немного света,
в чужом пальто, он сбегает вместе с женой.
Одежда пахнет потом;
следом бежит собака,
облизывая землю, по которой они шли. 

В кухне, на лестничной клетке, перед туалетом
он покажет ей путь тишины,
радио останется вещать самому себе.
Они занимаются любовью в темноте,
но у соседа есть бинокль,
он наблюдает, на его веки садится пыль. 

В 30е годы: Петербург – замерзший корабль.
Соборы, кафе, они идут
по Невскому проспекту, пока Новое Государство
вонзает в них свои булавки. 

[В Крыму он собрал вместе богатых «либералов» и сказал им строго: «Если в Судный День вас спросят, понимали ли вы поэта Осипа Мандельштама, отвечайте нет. Кормили ли вы его? -  Вы должны ответить да

Я читаю вслух книгу моей земной жизни
и признаюсь: я любил грейпфрут.
На кухне: колбаса, люди поднимают
рюмки с водкой.
Я, мальчик в белой рубашке, погружаю палец
в сладость. Мама моет
у меня за ушами. И мы говорим обо всем,
что не сбудется,
то есть: шел август.
Август! Свет в деревьях, полных ярости. Август
наполняет руки речью со вкусом дыма.
Теперь, память, налей немного пива,
натри солью ободок стакана; ты,
которая пишет меня, получай же что хочешь:
мой язык и золотую монету:
положить под ним 

(Он, младший брат облака,
идет, небритый, в темно-зеленых штанах.
В соборах: падает на колени, умоляя СЧАСТЬЯ!
Его слова на полу - скелеты мертвых птиц) 

Да, я любил. Умывал руки. Говорил
о земной преданности. Теперь смерть,
возлюбленный мальчик, пересчитывает мои пальцы. 

Я сбегаю и попадаюсь, снова сбегаю
И попадаюсь, сбегаю 

и попадаюсь: в этой песне
певец – глиняная фигура,
поэзия – подлинное я,
я стараюсь перед ним устоять. Где-то там: 

Санкт-Петербург стоит,
как утраченная юность, 

чьи церкви, корабли и гильотины
ускоряют наши жизни. 

[Летом 1924 года Осип Мандельштам привез свою молодую жену в Петербург. Надежда была, как говорят французы, laide mais charmante. Эксцентрик? Конечно, он был эксцентриком. Он сбросил студента с лестницы за то, что тот жаловался на отсутствие публикаций: «А Сафо печатали? А Иисуса Христа?»] 

Поэт - это голос, говорю я, словно Икар
шепчется с самим собой во время падения. 

Да, моя жизнь, как сломанная ветром ветка,
падает на северную землю.
Сейчас я пишу историю снега,
свет лампы омывает корабли,
плывущие по странице. 

Но в определенные дни
Республика Псалмов открывается,
и во мне растет страх того, что я умер, жил
слишком мало для того, чтобы
вырезать этот восторг внутри гласных, услышать
всплески чистой, библейской речи. 

Я читаю Платона, Августина, одиночество их слогов,
пока Икар продолжает падать.
Читаю Ахматову, ее глубокая тяжесть
связывает меня с землей,
ореховые деревья на террасе дышат
сухим воздухом, дневным светом. 

Да, я жил. Государство подвесило меня за ноги, я видел
сыновей Санкт-Петербурга, лебедей,
изучил грамматику воинства чаек,
и обнаружил себя всегда
идущим по улице Пушкинской, пока память,
сидящая в углу, стирает меня губкой. 

Да, я ошибался: в постели
сравнивал правительство
со своей девушкой.
Правительство! Надменная рука цирюльника
сбривает кожу.
Мы все радостно танцуем вокруг него. 

[Он сидел на краешке стула и мечтал вслух о вкусных обедах. Он писал стихи не за столом, а на улицах Петербурга; восхищался образом петуха,  рассекающего песней ночную тьму под стенами Акрополя. Он, заключенный, стучал в дверь камеры: «Вы должны выпустить меня, я не был создан для тюрьмы»] 

Один или два раза в жизни человека
очищают от кожуры, как яблоко. 

Остается голос,
проникающий его существо 

до самой сердцевины.
Мы видим: пошлость, страх, грязь 

но всегда существует радость формы,
тишина
никогда не одна. 

-- между этим местом и Невским проспектом
простираются годы, похожие на птиц – 

Молитесь за этого человека,
жившего на хлебе и помидорах, 

пока собаки цитировали его стихи
на каждой улице. 

Перечисляйте: «март», «июль»,
сшейте их нитью – 

пришло время, Господи,
настаивать на значении этих слов
перед лицом твоей тишины. 

Это история человека, сбегающего
и попадающего в ловушку 

обыденности вечеров:
после занятий любовью, он садится 

на кухонный пол, глаза широко открыты,
и говорит о пустоте Бога, 

по образу и подобию которого мы сотворены.
- он вне игры - посреди серебряной посуды 

и грязи он целует жену в шею,
так, что у нее напрягается кожа на животе. 

Кто-то мог бы подумать о мальчике,
что языком раскладывает слоги 

на коже женщины: эти строки
полностью сотканы из тишины. 

[Надежда поднимает глаза от страницы и говорит: «Мы стояли с Ахматовой и Осипом, когда Мандельштам вдруг растаял от радости: несколько маленьких девочек пробежали мимо нас, играя в лошадок. Первая остановилась и нетерпеливо спросила: «Где последняя лошадка?» Я схватила Мандельштама за руку, чтобы помешать ему включиться в игру; Ахматова, тоже предчувствуя опасность, прошептала: «Не убегай от нас, ты наша последняя лошадка»] 

- когда я умру, пойду босым через всю страну,
тут зима возводит крепчайшее
одиночество, тракторы прорываются к звездам
и несутся через ясную речь:
мне двадцать три, мы живем в коконе,
бабочки спариваются.
Осип погружает пальцы в огонь; он
просыпается рано, гуляет по округе
в своих сандалиях. Пишет медленно.
Молитвы
спускаются в комнату. Мотыльки
наблюдают за ним из-за окна. Когда он
проводит языком по моей коже, я вижу
его лицо снизу,
его болезненную ясность
- так говорит Надежда,
стоя в оранжевом свете,
ее тихие руки обращаются
к самим себе: 

Господи, Бог Авраама, Исаака и Иакова,
на своих весах Добра и Зла
поставь тарелку теплой еды. 

Когда мой муж вернулся
из Воронежа, он прятал во рту
серебряную ложку - 

в его снах тиран, как волк,
бежал по Невскому проспекту
за его прошлым,
волк с глазами, полными сна. 

Он верил в человека. Не мог
излечиться от Петербурга. Он
помнил наизусть
номера телефонов
умерших. 

А что он говорил тихим голосом! –
от островов несказанных слов остались только следы.
Когда он оскорбил Толстого,
то сделал это блестяще. 

Когда они забрали моего мужа, все слова
из книги исчезли.
Они смотрели на него, пока он говорил:
на гласных оставались следы зубов. 

И они сказали: вы должны оставить его в покое,
за его спиной
камни уже кружатся и падают. 

[У Осипа были густые и длинные, до середины щек, ресницы. Мы шли по Пречистенке, о чем-то говорили - не помню, о чем. Свернули на бульвар Гоголя, Осип сказал: «Я к смерти готов». Во время его ареста они везде искали стихи. Мы сидели в  комнате. За стеной у соседей играла гавайская гитара. В моем присутствии один из проводивших обыск нашел «Волка» и показал Осипу. Он едва заметно кивнул. Уходя, он поцеловал меня. Его увели в 7 утра.] 

В заключительной сцене Мандельштам
стоит с комом земли, отламывает от него
кусочки и бросает в прохожих. Ты узнаешь его, Господи:
- он ненавидел Царское село,
говорил Маяковскому: «не нужно читать свои стихи,
вы не румынский оркестр».
Какой была гармония? Она запутывалась
и распутывалась, как нитки; Надежда говорила, что внутри ее падал снег,
цыплята пищали по всему телу. 

Надежда, ее Да и Нет трудно
произнести раздельно. Она танцует, юбка замялась между бедер,
свет делается ярче.
Где бы он ни был,
он с любовью целует мочки ее ушей, брови,
сплетая дни в узлы.
Он путешествует по кухне, дотрагиваясь до мебели,
с небольшим пропеллером в голове, 

вращающимся, пока он говорит. На улице
мальчик справляет нужду у дерева, попрошайка
мучает кота – тем летом 1938 –
стены были горячими, солнце разбивалось
о камни города,
того города, что любил говорить да сильным. 

В заключительной сцене он натирал ей ноги молоком.
Она открывала свое тело, ложилась на его живот.
Мы встретимся в Петербурге, говорил он,
там мы похоронили солнце. 

 

НАТАЛЬЯ 

Наталья: 

Ее плечо: ода вечеру.

Я обещаю, что научу ее управлять лошадью, и мы поскачем в Мехико, Анголу, Австралию. Я хочу, чтобы она представила наши скандальные дни в Одессе, когда мы откроем небольшой магазин сладостей – исключительно для ее любовников и моих соседей (которые пригоршнями воруют молочный шоколад). У нас не будет покупателей. В пустом магазине, танцуя между стойками с засахаренными орешками, высушенными гвоздиками, банками с мятой и вишней в меде, мы будем шептать друг другу наши самые правдивые истории, потому что фантазировать уже вошло в привычку.

​            Ее подколенная ямка: благословенное место, там я храню свои желания. 

Когда я открываю «Tristia», вечер раскидывает сети,
любимая женщина спешит с парковки.
Ты сбежишь, - говорит она, - я так и вижу:
железнодорожная станция, скользкие полы, сиденье. 

Я прошу ее оставить меня одного внутри моего детства,
где люди ходят по улицам с флагами.
Они тоже говорят: оставь нас в покое,
будто имеют власть, но это не так. 

Она с пылом наступает, поднимает руку
и запускает ее в мои волосы. Справа я прячу шрам,
она проводит по нему языком
и засыпает с моим соском во рту. 

Но позади меня Наталья переворачивает страницы,
сбывшееся и несбывшееся
должно говорить и петь по очереди.
Наталья, мой летописец, я предлагаю тебе две чашки воздуха,
в который ты погружаешь свой мизинец, оближи его досуха. 

______ 

Начало этого стихотворения: «Поздний январь, темнота написана на деревьях чьей-то невидимой рукой". Во время нашего разговора она расчесывает волосы у зеркала. С волос стекает вода, падают листья. Я раздеваю ее, веду языком по коже. «Картошка! – говорит она мне, - я пахну как картошка!» Я касаюсь пальцами ее губ. 

В ночь, когда мы встретились, раввин пел и тосковал,
на его бровях - Божий поцелуй, в руках - Тора.
- я снимал с нее чулки, волнуясь 

о том, что больше не волнуюсь.
Она спала в моей постели – я спал на стуле,
она спала на стуле – я спал на кухне, 

она забыла тапочки у меня в душе, в моей Торе,
ее тапочки в каждом предложении моей речи.
Я сказал: те, кого я люблю – умирают, стареют, рождаются. 

Но я люблю упрямство твоего постельного белья!
Я кусаю его, пробую на вкус –
сладкое  устройство подушек и покрывал. 

Серьезная женщина, она танцевала
без рубашки, прикрывая, что могла.
Мы лежали вместе на Йом Киппур, избранные  не тем Богом, 

люди книги, разведенные книгой. 

________ 

Я собираюсь прекратить это, я не намерен больше цитировать в уме стихотворения. Ей это нравилось. Она носила плакаты с протестными лозунгами против плакатов. Каждую ночь она приносила мне пиво и фаршированный перец. Она говорила и говорила и говорила с магнитофонной ленты. Одна кнопка могла заставить ее замолчать. Но ее речь поднималась к моим плечам, бровям. 

«Позволь мне поцеловать твою локтевую ямку,
Наталья, сестра заботливых» -
говорил он благодарно, его пальцы 

дрожали, когда он говорил.
Она расстегивала две пуговицы его брюк –
чтобы выучить два языка: 

один для лодыжек, и один для памяти.
Или, возможно, она считала плохой приметой
присутствие одетого мужчины в доме. 

Карандашом для бровей она дорисовывала
ему усы: их вид вызывал в ней желание
дотронуться до него, и она не дотрагивалась. 

Она распахивала свой халат и
запахивала его, распахивала и запахивала снова,
она шептала: иди сюда, беспокойный – 

он шел за ней следом на цыпочках. 

_______ 

«Мне не нужна синагога, - говорила ты, - я могу молиться внутри своего тела». Ты спала, не укрываясь. Я не мог отличить отъезд от прибытия. Ты говорила вовнутрь моих дважды отклонившихся слов – ты кричала, когда открывала двери, и открывала каждую дверь в тишине.

​            Кто-то еще пишет - здесь, на этой странице. Я пытаюсь работать пальцами быстрее, чем она. 

Вот уже восемь лет как мы полюбили друг друга.
Восемь лет. Осторожно, словно анатом, я препарирую это число:
мы жили с тремя котами в пяти городах, 

узнавали незаметное человеческое старение.
Восемь лет! Восемь! – мы охлаждали водку с лимоном и целовались
на полу, среди лимонных корок. 

Каждую ночь мы вставали и видели самих себя:
мужчина и женщина, коленопреклоненные, шепчущие Боже,
одно слово, что рассыпается в попытке его прояснить. 

Как же волшебно жить! на рынке шел дождь,
моими пальцами она выстукивала свои ямбы
на дне нашей самой большой кастрюли, 

и мы пели, Сладкие доллары,
почему вы не у нас в карманах? 

___ 

(И вдруг) радость дней входит в меня. Она только и делала, что танцевала под абрикосами в общественном парке. Она, любопытная женщина в очках, чьи запросы ограничивались абрикосовыми деревьями. Я писал: «Касаюсь ее уха нижней губой». Она смотрела на эти строки и смеялась, я в это же время читал через ее плечо. Я устанавливал мои вечерние часы в такт ее голосу. 

Посланник 

«Ты умрешь на пароходе, идущем из Ялты в Одессу»

​​​​                                               - гадалка, 1992 г. 

Что связывает меня с землей? В Массачусетсе
птицы стремительно влетают в мои строки –
море повторяет само себя, повторяет, повторяет. 

Я благословляю пароход, идущий из Ялты в Одессу
и каждого пассажира, их кости и гениталии,
благословляю небо внутри их тел,
небо – мое лекарство, небо – моя страна. 

Я благословляю континент чаек, их уклад и порядки.
Мой учитель, ветер,
настаивает на радости тополей и ласточек, - 

благословляю брови этой женщины, ее губы,
их соленый вкус, благословляю округлость
ее плеч. Ее лицо, маяк,
в свете которого я проживаю свою жизнь. 

Ты можешь видеть нас, Господи, ее – женщину, танцующую с закрытыми глазами,
меня -- мужчину, спорящего с ней
среди тумбочек, столов и стульев. 

Господи, дай нам то, что уже дано.

 
Коментарі (1)
1 Четвер, 07 Червня 2012
это -
прекрасно

Додайте Ваш коментар

Ваше ім'я (псевдонім):
Коментар:

eurozine
 


Головна  Статті  Тексти  Переклад  Новини  Тема  Акції  Мистецтво  Лінки  Газета  Редакція  


Дизайн Олександр Канарський ©2007.
При використаннi матерiалiв сайту бажаним є посилання на prostory.net.ua